Последний Шанс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



The Chariot

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

17 мая 1450 года Роланд Мэйн умер.

Похороны назначили на 21 мая, по приказу короля столица погрузилась в траур. Приглашения были разосланы всем знатным семьям Дагора: Тристан Мэйн желал лично засвидетельствовать перед ними начало своего истинного правления. По слухам, королевство ожидали перемены.

2

Это был пир стервятников. Они собрались здесь, слетелись на зов, хищные птицы-падальщики в парче и в кружевах, в золоте и драгоценных камнях, они желали видеть тело, они хотели убедиться в том, что тиран мертв. Они явились на породистых лошадях, в изукрашенных каретах, порталами, что проложили для них маги, пыльными дорогами и мистическими путями.
Узорчатая арка, магический маяк, воздвигнутый посреди дагорской Дорожной Площади, вновь ожила и через ее проем вылетела кавалькада всадников в цветных темных ливреях, потом появилась, грохотнув на камнях, карета, запряженная четверкой породистых коней с такими же, хищными черно-красными плюмажами на головах. Стражники, весь день стоящие в почетном карауле посреди этой суеты и жары, в очередной раз отсалютовали алебардами, уперли копейные острия в яркое голубое небо: это было похоже на праздник. Нарядный и безмятежный, как само это небо; кто сказал, что похоронам пристойно проходить исключительно в пелене дождя и хмурых туч, словно природа согласится разделять их скорбь, особенно такую наигранную, как сегодня.
Вырезанный на дверце нетопырь с золоченым ключом в тонких ножках пронесся мимо лиц городской стражи; карета герцога Гирского отправилась следом за многими другими, что сегодня проехали к королевской резиденции и шторки на окнах, по случаю замененные траурным кружевом, дернулись, словно отпущенные капризной рукой того, кто так скоро пресытился картиной столичных улиц за тонкой проволочной решеткой.
Ринаса де Гир, опустив голову, в безмолвии уставилась на свои руки в плотных перчатках, бессильно сложенные на коленях. В полумраке кареты она была наедине только со своими мыслями и своей дуэньей, муж предпочел пересесть на коня, но, пожалуй, так даже было лучше после всего его молчания. Осуждающего, несмотря ни на что. Все равно винящего ее, несмотря на раскаяние, искреннее и жгучее. Она могла бы до сих пор стоять на коленях перед ним и беззвучно плакать от боли и отчаяния, от сожаления о своих поступках, если бы это помогло. Не поможет. Время, только время, возможно, и залатает эту пропасть... она негромко вздохнула, но узкая ладонь легла поверх пальцев; придвинувшись ближе, Ливэйн опустила голову на ее колени. У нее шелковистые и удивительно мягкие волосы, словно прохладная струящаяся волна.

Перед воротами карета встала, и, не взглянув на открывшего дверцу пажа, Ринаса шагнула наружу, в солнечный свет и смрад города, смесь запахов лошадиного навоза, нечистот, еды и духов, но она ждала чего-то еще... запах смерти? Тлена? Пожалуй, да. Одна из тех стервятников, герцогиня желала почувствовать и мертвечину, тот сладостный дух, на который они слетелись со всего Дагора. Рослая и статная, Ринаса не обладала не красотой, но той породой, что так ценилась здесь; белесая чешуя, застывшая причудливыми шипами и иглами, сливалась в застывшую маску, чуждую и надменную, на ней жили только блестящие темные глаза. Тонкие рога, идущие поперек лба, короновали демоницу причудливой тонкой диадемой, иссиня-черные волосы, собранные в высокую прическу, украшала темная сетка с редчайшим черным жемчугом. Ее платье, пристойно-черное, украшали солнечно-золотые полосы, вышитые виноградной листвой, сплетением лоз и спиральных усов. Длинные перчатки с отрезанными кончиками пальцев, не скрывающие острые белесые когти, терялись в широких рукавах и надетые поверх них браслеты тонко звенели упрятанными под металл горошинами.
Ливэйн вышла из кареты следом, гибкая и быстрая, подлинно красивая, в отличие от своей хозяйки, живой и стремительной красотой эльфийской девы. Траур больше шел к цвету ее смуглой синеватой кожи, и ее тонкое платье было как оживший ветер, струящийся вокруг тела. Дуэнья встала за плечом хозяйки и нетерпеливо ткнула в булыжный двор тонкой тростью, служащей ножнами для ее стилета.
А Ринаса тем временем отыскала взглядом мужа и поспешила к нему, словно побитая собачонка, быстро и виновато, остановилась, несмело коснулась руки и вместе они двинулись к парадному входу, убранному траурными вымпелами. Ливэйн медленно двинулась позади них, вместе со свитой герцогских слуг, и под шелковыми перчатками не было видно, как побелели ее пальцы, сжавшие рукоять.

Отредактировано Rinneasa Seshet (2016-03-21 04:34:00)

3

Звуки уличной суеты настырно штурмовали каменные стены храма. Попадая в обитель Татеса они превращались в беспокойный однотонный шум, в котором едва можно было разобрать ржание лошадей, стук копыт по брусчатке и невнятные возгласы глашатаев. Оставалось совсем немного времени – без малого десять минут – до того, как как колокол на часовне бархатным баритоном оповестит город о начале церемонии и лавина столичной суеты бестактно ворвется в храм. Без малого десять минут, и конец Роланда станет официальным.
Его Величество и Ее Высочество стояли друг напротив друга по разные стороны алтаря, на котором лежало главное подтверждение их триумфа.
Лицо усопшего не казалось умиротворенным. Так часто бывает с теми, кто не смог принять собственную смерть достойно и смиренно. С теми, кто отчаянно цепляется за жизнь, в безуспешной попытке победить в схватке с собственным роком.
Тристан невидящим взглядом уставился на лицо покойного дяди. Казалось, Ледяной Король необратимо затерялся в лабиринтах собственных мыслей. Он прекрасно чувствовал на себе полный тоски и непонимания взгляд сестры. Он намеренно игнорировал ее. И Лили об этом знала.
Годами каменная стена из интриг и козней дяди отделяла Лили от того, кого она любила больше, чем многим не дано представить; годами она с упорством барана и отвагой львицы вышибала преграду, кирпич за кирпичом, сквозь кровь, боль и тяжкие потери. И теперь, когда враг был окончательно повержен, она смотрела на своего брата, сжигаемая изнутри чувством, которое ей было сложно описать; смесью обиды, боли и непонимания от осознания того, что ни разу за все эти долгие лета борьбы Тристан не был так невероятно далек от нее.
Впервые принцесса не могла "прочитать" брата. Все попытки девушки достучаться до него, или хотя бы вызвать на разговор разбивались о прочную стену холодной отчужденности.
Ей на мгновенье показалось, что даже после смерти Роланд сумел стать между ними преградой.
Лили кожей ощущала, как горькая ирония рока давила на нее, удушливо сдавливая злой насмешкой все ее смертное существо. Кто бы мог подумать, что в день похорон Роланда она будет горевать… Как никогда прежде принцесса ощущала свое бессилие. Неужели все было напрасно?
Бом. Бом. Бом – пропел колокол первую трель.
- Пора. – едва слышно промолвила Лили. Король вздохнул и сдержано кивнул.
Не удостоив сестру и взгляда, Тристан жестом приказал стражникам отворить двери.

Дневной свет мгновенно залил все три нефа храма. По левую сторону от алтаря на троне восседал Ледяной Король с Инфантой. Оба были облачены в редкой красоты черный бархат. Золотая нить, тонким узором выписывала на рукавах родовые гербы Мэйнов.
- О Татес, Ее Высочество даже не соизволили надеть траурный шаперон – ошарашено шепнула маркиза Дюшамп мужу, завидев высокую прическу принцессы, украшенную золотыми шпильками-звездами с рубинами.
- Попридержите-ка язык и приготовьтесь выразить свои соболезнования – раздраженно ответил аристократке супруг, в страхе быть услышанным.

Отредактировано Лилиан Мэйн (2016-03-21 14:19:35)

4

Это было праздником, подлинной коронацией Тристана Мэйна.
Ринаса редко бывала в столице и нынешних правителей видела только в их детстве, но всегда была в курсе происходящего в стране, Сепирре находил интересным обсуждать с ней столичные новости, что перепадали им в их провинциальной каждодневной скуке. Смерти Роланда ждали многие, и особенно те двое, что даже не пытались изображать скорбящих племянников, лишившихся последнего родича. Один жил в страхе покушения, другая была выдана замуж и выслана прочь от столицы; демоница неприкрыто рассматривала их, торжествующих победителей, под чьей рукой Дагор будет жить ближайшие годы. Даже смешно, что ими, ими всеми, кто собрался здесь, правят люди, эти хрупкие, потрясающе тонкие создания, уносимые временем, как ветер уносит листву. А, быть может, в том была мудрость Татеса, даровавшего им корону в финале долгой борьбы, коей была история королевства. В том, быть может, был смысл и замысел...
Откровенно скучая, Ринаса рассматривала стены и прикрывала зевки веером, убранным черными перьями; их соседи скрывали нездоровое возбуждение и нетерпение – они увидели, и убедились, все они слышали отходную молитву, что прочел над телом Великий Инквизитор, все они уверились в том, что настала новая эра, без Роланда Мэйна и его владычества, время перемен и новизны. Время передела, и каждый тянулся, чтобы урвать себе кусок внимания новообретенного наследника престола, его слово, его взгляд, словно желанный талисман, каждый хотел бы оказаться в этом зале ближе к королевскому месту и с ревностью оглядывал соперников впереди, расставленных по заранее подготовленному плану: Шантийоны, д`Эрве, демоны Наргали, Перре, дер Шалле... пестрота одежд и мельтешение тусклого золотого блеска.
Опустив голову, она из-под ресниц взглянула на того, кто стоял рядом с ней, к своему герцогу, и тот ответил взглядом, коснулся руки, но молчал, по-прежнему не разомкнул губ.
Это можно было только перетерпеть, как терпят боль. Как мучительное раскаяние обгладывает что-то внутри, окатывает, с каждой волной объедая все больше, и вместо сердца в конце остается покрытый белой пеной оплавленный камень. Остается тишина и шипение волн.
Кажется, он ждал чего-то от нее, первого шага или очередной просьбы простить, но все уже пролилось, все слова и все просьбы, оттого между ними по-прежнему парила тишина, пока кругом гудели голоса и возгласы, пока они все шли прочь из дворцового храма по дорожкам парка. Ринаса не знала, с чего начать и начинать ли; она просто вдыхала его запах и прижималась, держа под руку и наслаждаясь теплом тела как чем-то запретным, недозволенным для нее как для преступницы, нарушительницы, виновницы... как ей надоело. Лучше бы и не было этого примирения.
Они выходили из дворцового храма в неразбериху и пестроту своих свит, и даже Ливэйн удалось присоединиться к госпоже только на полпути к королевскому дворцу, на дорожках парка, убранного траурными лентами. В причудливом заговоре даже эти деревья, столетние парковые дубы превратились в плакальщиков по Роланду Мэйну, неискренних и шутовских. Прирученные олени пугливо косились на гостей из листвы, блестели глазами.
Несколько раз Ринаса поднимала голову на Каджу, собиралась заговорить, но отчего-то не получалось. Здесь он был чужим, здесь он был герцогом Гирским, недосягаемым и оскорбленным ее предательством и она шла, сжимая руки, вдавливая когти в плотную кожу перчаток, а потом ей сделалось все равно. Безразлично. Выпестованная собственная обида, наконец, разжала когти вины и демоница подняла голову, уставясь вперед, только серьги звякнули.
На ступенях парадного входа она задержалась, намеренно отстала от мужа и его вассалов, от Монтескье, который уже украл все его внимание. Дуэнья остановилась у ее плеча, единственная, кто в этой пестрой стае по-настоящему верен персонально ей. Проводив их всех глазами, Ринаса тронула себя за ухом, словно случайно указала пальцем, и Ливэйн была единственной, кто способен был понять этот жест. Щелкнуло, почти хрустнуло крепление – ее странное крупное украшение из длинного хрустального кристалла отделилось от оправы, сосуд, в котором эльфийка проносила яд, или, как сейчас, нечто иное.
Ужасно дурной вкус... прозрачные капли на тонких пальцах были аккуратно нанесены на шею хозяйки, словно в странной ласке дуэнья провела по ее волосам, придвинулась ближе, словно что-то неодолимо влекло ее. Подобные духи среди этого тщательно наведенного траура – потрясающе дурной вкус, зато запах... она прищурилась, обмахнув себя веером, чтобы отогнать прочь чуть солоноватый глубокий аромат, едва уловимый, но манящий нестерпимо. Но, раз муж столь демонстративно не обращал на нее никакого внимания, она с неожиданным озлоблением жаждала отыскать того, кто обратит. Видит всемогущий Татес, в этой толпе хищников одной с ней крови подобное будет делом несложным.
Медленно повернувшись, Ринаса неспешно шагнула к лестнице, обошла статую, изображающую свирепого горгула, или подлинного ночного стража дворца, удалившегося на дневной отдых. Она едва не натолкнулась на принцессу, что так смутила многих своим видом – да уж, кому здесь сложнее всего дается сегодняшняя скорбная маска. Широкие юбки Ринасы возмущённо прошелестели, когда дорогу ей попыталась заступить молоденькая фрейлина, тут же отпрянувшая при виде угловатых крыльев, высящихся над головой и пробормотавшая быстрые извинения. Герцогиня сама пересекла путь принцессы, принудив всю процессию остановиться и, склонившись перед ней в реверансе, шагнула еще чуть в сторону, чтобы легкий ветерок, шевелящий траву и прически, повеял в затылок.
- Ваше Высочество, мои соболезнования. – Черный веер полуприкрыл темные губы, прячущие острые клычки, - Потрясающая потеря...
Первое слово было произнесено на одном придыхании, оттого почти шепотом, адресованное только одной и почти потерявшейся среди своей многоликой свиты; Ринаса бы улыбнулась, если б могла, но на неподвижной маске, которой было ее лицо, жили только темные глаза, и они искрились – теплые золотые блики в сдвоенных черных колодцах.